Неточные совпадения
— А? Так это насилие! — вскричала Дуня, побледнела как смерть и бросилась в угол, где поскорей заслонилась столиком, случившимся под рукой. Она не кричала; но она впилась взглядом в своего мучителя и зорко следила за каждым его движением. Свидригайлов тоже не двигался с места и стоял против нее на другом конце комнаты. Он даже овладел собою, по крайней мере снаружи. Но
лицо его было бледно по-прежнему. Насмешливая улыбка не
покидала его.
Мысль эта села невидимо на ее
лицо, кажется, в то мгновение, когда она сознательно и долго вглядывалась в мертвое
лицо своего мужа, и с тех пор не
покидала ее.
Она по временам
кидала на него глубокий взгляд, читала немудреный смысл, начертанный на его
лице, и думала: «Боже мой! Как он любит! Как он нежен, как нежен!» И любовалась, гордилась этим поверженным к ногам ее, ее же силою, человеком!
А здесь я не видал насмешливого взгляда, который бы китаец
кинул на европейца: на
лицах видишь почтительное и робкое внимание.
И люди тоже, даже незнакомые, в другое время недоступные, хуже судьбы, как будто сговорились уладить дело. Я был жертвой внутренней борьбы, волнений, почти изнемогал. «Куда это? Что я затеял?» И на
лицах других мне страшно было читать эти вопросы. Участие пугало меня. Я с тоской смотрел, как пустела моя квартира, как из нее понесли мебель, письменный стол, покойное кресло, диван.
Покинуть все это, променять на что?
Мудрено ли, что при таких понятиях я уехал от вас с сухими глазами, чему немало способствовало еще и то, что, уезжая надолго и далеко,
покидаешь кучу надоевших до крайности
лиц, занятий, стен и едешь, как я ехал, в новые, чудесные миры, в существование которых плохо верится, хотя штурман по пальцам рассчитывает, когда должны прийти в Индию, когда в Китай, и уверяет, что он был везде по три раза.
Тогда князь, видя, что они и здесь, перед
лицом его, своей розни не
покидают, сильно распалился и начал учить их жезлом.
Кинули жребий — и одна девушка вышла из толпы. Левко принялся разглядывать ее.
Лицо, платье — все на ней такое же, как и на других. Заметно только было, что она неохотно играла эту роль. Толпа вытянулась вереницею и быстро перебегала от нападений хищного врага.
Алешу всего более поражала ее серьезность: ни тени смешливости и шутливости не было теперь в ее
лице, хотя прежде веселость и шутливость не
покидали ее в самые «серьезные» ее минуты.
— Да, сказала бы, бабушке на ушко, и потом спрятала бы голову под подушку на целый день. А здесь… одни — Боже мой! — досказала она,
кидая взгляд ужаса на небо. — Я боюсь теперь показаться в комнату; какое у меня
лицо — бабушка сейчас заметит.
Я бы ничего не имела возразить, если бы вы
покинули Адель для этой грузинки, в ложе которой были с ними обоими; но променять француженку на русскую… воображаю! бесцветные глаза, бесцветные жиденькие волосы, бессмысленное, бесцветное
лицо… виновата, не бесцветное, а, как вы говорите, кровь со сливками, то есть кушанье, которое могут брать в рот только ваши эскимосы!
Десять лет стоял он, сложа руки, где-нибудь у колонны, у дерева на бульваре, в залах и театрах, в клубе и — воплощенным veto, [запретом (лат.).] живой протестацией смотрел на вихрь
лиц, бессмысленно вертевшихся около него, капризничал, делался странным, отчуждался от общества, не мог его
покинуть, потом сказал свое слово, спокойно спрятав, как прятал в своих чертах, страсть под ледяной корой.
Лицо ее мне показалось меньше, чем было прежде, меньше и белее, а глаза выросли, стали глубже и волосы золотистее. Раздевая меня, она
кидала одежду к порогу, ее малиновые губы брезгливо кривились, и всё звучал командующий голос...
Счастье его — был он трезвый, а они — пьяные, он как-то, с божьей помощью, вытянулся подо льдом-то, держится вверх
лицом посередь проруби, дышит, а они не могут достать его,
покидали некоторое время в голову-то ему ледяшками и ушли — дескать, сам потонет!
Когда же у отца зашел разговор с Дмитрием Петровичем про цены на тюлений жир и вспомнила она, как Марко Данилыч хотел обмануть и Меркулова, и Зиновья Алексеича и какие обидные слова говорил он тогда про Веденеева, глаза у ней загорелись полымем,
лицо багрецом подернулось, двинулась она, будто хотела встать и вмешаться в разговор, но, взглянув на Дуню, опустила глаза, осталась на месте и только
кидала полные счастья взоры то на отца, то на мать, то на сестру.
Словом сказать, мы целый час провели и не заметили, как время прошло. К сожалению, раздалось призывное: pst! — и Струнников стремительно вскочил и исчез. Мы, с своей стороны,
покинули Эвиан и, переезжая на пароходе, рассуждали о том, как приятно встретить на чужбине соотечественника и какие быстрые успехи делает Россия, наглядно доказывая, что в качестве «гарсонов» сыны ее в грязь
лицом не ударят.
— Нечего делать, — пожав плечами, ответил Василий Борисыч и будто случайно
кинул задорный взор на Устинью Московку. А у той во время разговора московского посла с игуменьей
лицо не раз багрецом подергивало. Чтобы скрыть смущенье, то и дело наклонялась она над скамьей, поставленной у перегородки, и мешкотно поправляла съехавшие с места полавошники.
С тяжелым и нерадостным чувством
покидал я нашу alma mater [Дословно: «мать-кормилица» (лат.); так называют высшее учебное заведение
лица, его окончившие.
«Разрешение» он произнес смягченным голосом. «Епитимий не налагаю. Помолись по усердию… и за меня грешного», — прибавил он вдруг, и эта последняя фраза вновь
кинула мне краску в
лицо и вызвала на глаза слезы от горького сознания вынужденного лицемерия…
— Да,
покидаю,
покидаю. Линия такая подошла, ваше превосходительство, — отвечал дьякон с развязностью русского человека перед сильным
лицом, которое вследствие особых обстоятельств отныне уже не может попробовать на нем свои силы.
Через неделю прошение на Высочайшее имя было написано и подано. Начались снова усиленные хлопоты. Надежда, эта «кроткая посланница небес», все еще не
покидала сердца действующих
лиц нашего правдивого рассказа.
Никакие успокоительные средства не действовали. В бреду больной путал
лица — имена Маргариты и Лидии не
покидали его уст. Врачи боялись за неизлечимое психическое расстройство. Внимательное лечение все-таки достигало цели — пароксизмы стали реже, больной спокойнее. Заставить отдать расстраивающий его портрет сделалось целью лечивших его докторов. Придумать для этого средства они не могли.
Круциферская была поразительно хороша в эту минуту; шляпку она сняла; черные волосы ее, развитые от сырого вечернего воздуха, разбросались, каждая черта
лица была оживлена, говорила, и любовь струилась из ее синих глаз; дрожащая рука то жала платок, то
покидала его и рвала ленту на шляпке, грудь по временам поднималась высоко, но казалось, воздух не мог проникнуть до легких.
Сказавши это, она быстро
кинула на меня испытующий взгляд, не слыхал ли, мол, чего, но, должно быть, ничего не прочитала на моем
лице и успокоилась.
Вследствие этого он не
покидал Зимнего дворца, куда перенес свою резиденцию с 27 ноября, заперся там в своих комнатах, и лишь немногие
лица имели к нему доступ.
Между тем Максим круто повернулся и заковылял по улице. Его
лицо было красно, глаза горели… С ним была, очевидно, одна из тех вспышек, которые были хорошо известны всем, знавшим его в молодости. И теперь это был уже не педагог, взвешивающий каждое слово, а страстный человек, давший волю гневному чувству. Только
кинув искоса взгляд на Петра, старик как будто смягчился. Петр был бледен, как бумага, но брови его были сжаты, а
лицо глубоко взволнованно.
Окончив ужин, все расположились вокруг костра; перед ними, торопливо поедая дерево, горел огонь, сзади нависла тьма, окутав лес и небо. Больной, широко открыв глаза, смотрел в огонь, непрерывно кашлял, весь дрожал — казалось, что остатки жизни нетерпеливо рвутся из его груди, стремясь
покинуть тело, источенное недугом. Отблески пламени дрожали на его
лице, не оживляя мертвой кожи. Только глаза больного горели угасающим огнем.
Ты мать потеряешь!»
И в горе упав на ручонки его
Лицом, я шептала, рыдая:
«Прости, что тебя, для отца твоего,
Мой бедный,
покинуть должна я...
Она была бледна; губы — запекшиеся от жару и окровавленные, вероятно, от падения; с
лица не сходило выражение страха и какой-то мучительной тоски, которая, казалось, не
покидала ее даже во сне.
— А все-таки я не могу тебя
покинуть, Ваня! — сказала она мне, прижимаясь к моему
лицу своим личиком. — Если б и дедушки не было, я все с тобой не расстанусь.
Несколько раз во время действий и антрактов взгляды Савина и Гофтреппе встречались.
Лицо последнего по-прежнему не
покидала улыбка торжества, видимо, раздражительно действовавшая на состояние духа первого.
Взявшись за это дело, Висленев сильно был им озабочен: он не хотел ударить себя
лицом в грязь, а между тем, по мере того как день губернаторского бала приближался, Иосафа Платоновича все более и более
покидала решимость.
— Врешь; знаешь, да не хочешь сказать, —
кинула ей Форова, отходя в сторону и тщетно отыскивая в толпе Ларису. Ее, однако, нигде не было видно, и чем майорша больше суетилась и толкалась, тем только чаще попадались ей в глаза одни и те же
лица, с неудовольствием отворачивавшиеся от ее засмотров и отвечавшие ей энергическими толчками на ее плавательные движения, с помощию которых она подвигалась наугад в этой сутолоке.
И с этим лакей, позвав с собою двух других своих сотоварищей, бросились отпирать двери, не
покидая своих орудий, на случай, если бы звонок возвещал новое вторжение. У двери ванной комнаты остался один действовавший вешалкой, который при новой суматохе остановился и, будучи отстранен Глафирой от двери, обтирал пот, выступавший крупными каплями на его
лице.
— Молчи, пожалуйста, молчи! — И с этим нервно
кинула ему в
лицо оборванную кисть и, упав
лицом и грудью на подушку дивана, тихо, но неудержимо зарыдала.
Санин никогда еще не бывал в комнате Джеммы. Все обаяние любви, весь ее огонь, и восторг, и сладкий ужас — так и вспыхнули в нем, так и ворвались в его душу, как только он переступил заветный порог… Он
кинул вокруг умиленный взор, пал к ногам милой девушки и прижал
лицо свое к ее стану…
Поручик захохотал, но, заметив изумление на
лице Ашанина, тотчас же отозвал собаку, и испуганный анамит,
кинув злобный взгляд на офицера, пустился бегом со своими ведрами.
Скоро шлюпка миновала ряд судов, стоявших близ города, и ходко шла вперед по довольно пустынному рейду. Ночь была темная. Ашанин испытывал не особенно приятные ощущения. Ему казалось, что вот-вот на него кинется загребной, здоровенный детина с неприятным подозрительным
лицом, обратившим на себя внимание еще на пристани, и он зорко следил за ним и в то же время
кидал взгляды вперед: не покажутся ли огоньки «Коршуна», стоявшего почти у выхода в море.
Матвей только закусил ус, а Дыма мрачно понурил голову и шагал, согнувшись под своим узлом. А за ним бежали кучи каких-то уличных дьяволят, даже иной раз совсем черных, как хорошо вычищенный сапог, и заглядывали им прямо в
лица, и подпрыгивали, и смеялись, а один большой негодяй
кинул в Дыму огрызок какого-то плода.
— Это верно называется свобода, — сказал Дыма очень язвительно. — Человеку
кинули в
лицо огрызок, — это свобода… Ну, когда здесь уже такая свобода, то послушай, Матвей, дай этому висельнику хорошего пинка, может, тогда они нас оставят в покое.
Поодаль от стола, не принимая пищи, сидел жандармский генерал с непроницаемым, но унылым видом, как будто тяготясь надоевшей ему формальностью. Со всех сторон двигались и шумели офицеры в своих красивых, украшенных золотом мундирах: кто, сидя за столом, допивал бутылку пива, кто, стоя у буфета, разжевывал закусочный пирожок, отряхивал крошки, упавшие на грудь мундира, и самоуверенным жестом
кидал монету, кто, подрагивая на каждой ноге, прогуливался перед вагонами нашего поезда, заглядывая на женские
лица.
Непринужденная веселость с доброй улыбкой на
лице не
покидала ее в самые тяжелые минуты первых годов нашего исключительного существования.
Ребятишки визжали, хохотали,
кидая в неё камнями и грязью, а она повёртывалась к ним
лицом и, не мигая совиными глазами, повторяла...
За гробом поплелись сановные
лица и приятели покойного. Камер-юнкер пошел слева; сзади нес свой византийский лик Взломцев; курносый, нахальный профиль Краснопёрого, в шитом воротнике и белом галстуке, говорил скорей о молебне с водосвятием по поводу полученной «святыя Анны», чем о погребении друга и приятеля… Нетов шел без шляпы, все такой же возбужденный,
кидая кругом быстрые взгляды, говорил то с тем, то с другим знакомым.
Рассудок окончательно
покинул несчастную девушку. Худая, бледная, с
лицом восковой прозрачности, полулежала она в своей кровати, окруженная подушками. Глаза сделались как будто больше, глубоко ушли в глазные впадины, но производили впечатление мертвых.
Широким жестом руки она повела по магазину и продолжала рассказывать ему о том, как труд обогащает всех, кроме того, кто трудится. Сначала она говорила так, как всегда, — сухо, отчётливо, и некрасивое
лицо её было неподвижно, а потом брови у ней дрогнули, нахмурились, ноздри раздулись, и, высоко вскинув голову, она в упор
кидала Илье крепкие слова, пропитанные молодой, непоколебимой верой в их правду.
— Что ж, васясо, коли так, то какая же наша жизнь будет? и хлеба нету, и продать ничего не смей, — отвечал он совсем на сторону, передергивая губы и
кидая вдруг дерзкий взгляд прямо на
лицо барина: — значит, с голоду помирать надо.
— В столь юные годы!.. На утре жизни твоей!.. Но точно ли, мой сын, ты ощущаешь в душе своей призвание божие? Я вижу на твоем
лице следы глубокой скорби, и если ты, не вынося с душевным смирением тяготеющей над главою твоей десницы всевышнего, движимый единым отчаянием, противным господу, спешишь
покинуть отца и матерь, а может быть, супругу и детей, то жертва сия не достойна господа: не горесть земная и отчаяние ведут к нему, но чистое покаяние и любовь.
На пороге комнаты она обернула к нему гневное
лицо и вполголоса
кинула...
Но во всех трех полосах жизни Игната не
покидало одно страстное желание — желание иметь сына, и чем старее он становился, тем сильнее желал. Часто между ним и женой происходили такие беседы. Поутру, за чаем, или в полдень, за обедом, он, хмуро взглянув на жену, толстую, раскормленную женщину, с румяным
лицом и сонными глазами, спрашивал ее...